Уроки идиш
Евреи всех стран, объединяйтесь!
Добро пожаловать на сайт Jewniverse - Yiddish Shteytl
    Поиск   искать в  

 РегистрацияГлавная | Добавить новость | Ваш профиль | Разделы | Наш Самиздат | Уроки идиш | Старый форум | Новый форум | Кулинария | Jewniverse-Yiddish Shtetl in English | RED  

Help Jewniverse Yiddish Shtetl
Поддержка сайта, к сожалению, требует не только сил и энергии, но и денег. Если у Вас, вдруг, где-то завалялось немного лишних денег - поддержите портал



OZON.ru

OZON.ru

Самая популярная новость
Сегодня новостей пока не было.

Главное меню
· Home
· Sections
· Stories Archive
· Submit News
· Surveys
· Zina

Поиск



Опрос
Что Вы ждете от внешней и внутренней политики России в ближайшие 4 года?

Тишину и покой
Переход к капиталистической системе планирования
Полный возврат к командно-административному плану
Жуткий синтез плана и капитала
Новый российский путь. Свой собственный
Очередную революцию
Никаких катастрофических сценариев не будет



Результаты
Опросы

Голосов 734

Новости Jewish.ru

Наша кнопка












Погода





Новости от Israland

Курс валют



Новости России

Поиск на сайте Русский стол


Обмен баннерами


Российская газета


Еврейская музыка и песни на идиш

  
Persons: Шифровка от Бормана. Константин РЯЗАНОВ, Сергей ФЕКЛЮНИН.
Дата Wednesday, June 16 @ 00:05:00 MSD
Раздел: Arts & artists
Arts & artists
Нина ТИХОНОВА-ВИЗБОР: “Когда я только с ним познакомилась, мне говорили: ты с ума сошла! Это такой… э-э-э... ловелас, мягко говоря”


Окончив пединститут, он стал бардом, актером, журналистом, писателем, альпинистом, моряком и даже немного летчиком. Его песню “Милая моя, солнышко лесное” и еще десяток других знают в этой стране все. Так же, как и его Бормана из “Семнадцати мгновений весны”. А, к примеру, о том, что в качестве тележурналиста Визбор снял первый документальный фильм про Михаила Горбачева, когда тот работал еще в Ставрополе, не знает почти никто. О многих неизвестных эпизодах жизни Юрия Визбора в интервью “МК” впервые рассказала его вдова — Нина Тихонова-Визбор.

— Сумасшедший дом у меня начинается обычно с апреля, — улыбается хозяйка дачи. — Друзья удивляются, как я до сих пор не попала в ДТП. Я же езжу так: в одной руке руль, в другой — телефон, в третьей — бутерброд... Все приходится делать на ходу. В гости к Нине Тихоновой-Визбор мы пришли в самую что ни на есть горячую пору. Ежегодно в июне, в день рождения Юрия Визбора, Нина Филимоновна и ее команда устраивают концерт. А поскольку этот год особенный — 70 лет Визбору и 20 лет со дня его смерти, — то и мероприятие будет как никогда грандиозное — выступления растянутся на два дня. Поэтому с утра до ночи на даче Тихоновой заседает “худсовет” и ежеминутно звонит телефон: ни один уважающий себя бард не может пропустить такой концерт.



На даче под Троицком Визбор не бывал — она построена уже после его смерти. Но в самом дачном поселке писателей он прожил не один год и во всем Подмосковье любил именно это место, даже мечтал купить здесь дом. Мечту осуществила жена.
— Когда я только-только с ним познакомилась, мне говорили: ты с ума сошла, — вспоминает Нина Филимоновна. — Это такой… э-э-э... не могу это слово на букву “б” повторить… ловелас, мягко говоря. А потом оказалось, что он не то что не “ходок”, а просто прямая противоположность. В нем жила вечная тоска по домашнему очагу. Причем в буквальном смысле тоже: он много раз говорил, что мечтает иметь камин. Эта его мечта сбылась. Вот камин, рядом Юрины фотографии, его картины, книги, кассеты…

“А также в области балета…”



— А что было до встречи с Визбором? Из какой вы семьи?
— Это караул полный — из какой я семьи. Я даже скрывала одно время. Мне казалось, что иметь такую благополучную семью неприлично. Папа у меня был генерал контрразведки. Потом его разжаловали при Хрущеве и сослали в Шепетовку. Но и там мы жили в достатке. Помню, мама давала мне в школу завтраки, и я по очереди кормила своих одноклассников. Потом — Львов, дальше — Харьковский университет, географический факультет. Мне было все равно, где учиться, — лишь бы получить высшее образование.
— Неужели не было никаких интересов?
— Меня всегда тянуло к гуманитариям, но там был такой конкурс, что девочка из провинции, как я думала, никогда не пройдет. Поэтому — геофак. После первого курса — первый поход: через перевал в Сухуми. На второй же день я бросила в ущелье свой рюкзак с едой. Потому что тащить его не могла. Я поняла, что выбрала профессию по ошибке, что как жила я на мягком диване, так и буду продолжать — это моя жизнь. Меня наказали — отлучили от обедов, давали только завтрак и ужин. Со мной никто в группе не разговаривал. Я думала: только бы дожить до Сухуми, а там — на поезд и домой. Я твердо решила: никогда в жизни больше не пойду в поход. Но, как говорится, не зарекайся. Когда встретила Визбора, он повесил мне на плечи рюкзак. И какой он был легкий. И как я бежала за Визбором с этим рюкзаком по жизни 10 лет…
— Вы познакомились не в юном возрасте?..
— Мне было 36 лет, а Визбору — 40. У каждого за плечами — серьезная жизнь. Я была замужем дважды, а Визбор — женат два с половиной раза. Последний его брак длился меньше года и сильного следа не оставил.
Первый мой муж был народный артист балета, солист Большого театра Владимир Тихонов. Я, как чеховская душечка, сидела и переживала, как он сделает батман, как закрутит фуэте... Он танцевал и с Плисецкой, и с Максимовой. Это была плеяда очень сильных танцоров — Владимир Васильев, Катя Максимова, Бессмертнова, Тихонов, Фадеечев. Причем жили мы все в одном подъезде — в доме Большого театра на Малой Грузинской. С них началось триумфальное шествие советского балета по миру. Это и про них у Визбора: “А также в области балета мы впереди планеты всей”. Но для меня балетный мир был чужим. Он замкнут только на танце.
— Наверное, к тому же это аскетичный мир — ни поесть, ни выпить?..
— Не то слово. Форма, форма, форма… Все в балетных семьях подчинено только тому человеку, который занимается балетом.

“О, моя дорогая, моя несравненная леди!..”


— Помню, когда порог моего дома переступил Визбор. Я только что разошлась со вторым мужем. Визбор пришел на день рождения моей подруги, которая жила в соседнем доме, но по каким-то причинам она не могла праздновать у себя. Я, как хозяйка, встречала гостей. В том числе открыла Визбору. И сразу увидела, что это человек поразительного обаяния. Второго столь обаятельного человека я больше не встречала.
— Вы знали, кто такой Визбор?
— Понятия не имела.
— Но он уже сыграл Бормана в “Семнадцати мгновениях...”?
— Когда шел фильм, я была в Венгрии и пропустила серии с Борманом. А что есть такой Визбор, который поет песни... увы. Хотя песни слышала: “Охотный ряд”, “Серега Санин”... Я думала, что они народные. В компаниях же не говорили: давайте споем Визбора или Кукина. Просто пели “А я еду за туманом” — и я подпевала, но не подозревала, что есть кто-то, кто это все придумал.
Когда он зашел, внутри екнуло: какой интересный мужчина! Я жила на 9-м этаже на Кутузовском проспекте, и вид из окна был потрясающий — Москва как на ладони: Арбат, высотки. Все, кто ни приходил, говорили: “Нин, какой у тебя вид из окна”. Вечером, когда зажглись огни, Визбор подошел к окну и тоже говорит: “Какой вид! Пожалуй, я из этого дома никуда не уйду”. — “Время покажет”, — отвечаю. Он был в тот момент в стадии развода. Чего я тоже не знала, обручальных колец он никогда не носил.
Сколько он рассказывал историй! Я все думала: “Какой мужик интересный, какой талантливый, какая память!” В два часа ночи он спросил, нет ли гитары. У меня не было, но именинница — Тамара Покрышкина — сбегала к себе.
— А она знала, что это “тот самый” Визбор?
— Да. И она не зря его пригласила. На предмет, значит, чтобы у меня грусти не было. Я ведь только-только переехала сюда после развода.
И вот он запел. Я никогда в жизни не слышала такого адресного исполнения. Обычно же выпьют и заряжают: “Что стоишь, качаясь, тонкая ряби-и-ина”. А когда тебе шепотом, глядя в глаза, с таким чувством поет человек, и все при этом замирают, и песни такие, что с ума сойти…
Я понимала, что понравилась ему: женщину не обманешь. А он — мне. Потом уже я заметила, что во всех компаниях он был лидером. И не потому, что шумный и громкий, а за счет своего ума и юмора.
— С этого вечера все и закрутилось?
— Он пел тогда до семи утра. Ближе к рассвету я говорю: “А чьи это песни такие хорошие?” Он: “Ничего, что мои? А вы меня не знаете?” — “Нет. Но лицо ваше знакомо”. Соврала, чтобы его не обижать.
Уму непостижимо, как мы не пересеклись раньше. Мы потом сопоставили, и оказалось, что ходили в одни и те же дома. Был такой модный художник Виктор Щапов. Он один в Москве ездил на “Мерседесе”, еще до Высоцкого. Небольшого росточка, но с потрясающей энергетикой. У него все жены были как минимум на четыре головы выше. Я к Вите ходила как к себе домой. А он был другом Визбора. Когда Юра разошелся с Адой Якушевой, он ночевал у Вити в ванне. То есть я уходила от Вити, а вечером приходил Юра со своих гулянок, спать в его ванне.
— Значит, было еще не время…
— После той ночи я влюбилась в этого человека, и начался у нас очень бурный роман. А на третий день он улетел на Украину, на концерты. Мы познакомились примерно 23 сентября, а 27-го — у меня день рожденья. Утром получаю телеграмму: поздравляю, какие-то ласковые слова и подпись — Борман. Думаю: что за еврей у меня появился? Моя мама всегда мечтала, чтобы муж у меня был еврей. Она говорила: “Почему вокруг тебя всегда армяне, грузины, молдаване? (Тихонов был молдаванин.) Нет бы еврей — человек, который всегда будет в дом все приносить, ничего не будет уносить”. А евреи за мной никогда не ухаживали, я для них, наверное, была внешне слишком легкомысленной. Короче говоря, я так и не поняла, кто меня поздравил.
Приезжает Юра с букетом полевых цветов: “Ты мою телеграмму получила?” — “Нет”. — “Как?! Я же просил вручить в 9 утра”. — “Мне и вручили в 9, но не твою, а от какого-то Бормана”. И тут Юра говорит: “Боже! С какой дремучестью меня угораздило встретиться!”

“И лучше дома нет, чем собственный твой дом…”


— Если мерить диванами, коврами, бриллиантами, Визбор был совершенно нищий человек. Он принес в мою однокомнатную квартиру печатную машинку, у которой западало несколько букв, рюкзак, летную куртку из кирзовой кожи и кейс. Это был весь его багаж. Мир вещей его не интересовал. У нас долго был черно-белый телевизор. Все думала купить цветной, но Юра не хотел. Как-то он уехал в командировку, и я таки купила. Визбор вернулся, смотрит телевизор и ничего не говорит. На четвертый день я не выдержала: “А ты ничего не замечаешь?” — “Нет”. — “Ну пойди внимательно посмотри”. — “Ничего”. Я включила телевизор: “Ну вот же — цветной!” — “А! А я думаю: что мне так мешает…” Я думала, это игра, но таких случаев было очень много. На какие-то бытовые вещи он не реагировал.
— У него не было своего жилья?
— Была однокомнатная квартира на улице Чехова. Он использовал ее как кабинет и библиотеку. Из мебели там был холодильник, в котором хранилась только минералка и… туалетная бумага.
У Юры была мечта жить в деревне. Я была городским человеком, а он не мог без природы. Не любил город, не любил Москву. Хотя и столько песен ей посвятил. Если взять город и любую деревню — с одним колодцем и туалетом в овраге, — он выберет эту деревню.
Летом мы не могли снять дачу — дорого. Зато в сентябре, когда все уезжали, мы искали дом обязательно в красивом месте. И чтобы недалеко от Москвы. Одним из любимых мест был вот этот писательский поселок в Пахре. Мы тут жили несколько лет. Приезжали в сентябре и — до мая. И инфаркт у Юры случился здесь, на даче. И лежал он в троицкой больнице им. Семашко. Оттуда уже его отвезли в бакулевскую больницу.
— А своим домиком так и не обзавелись?
— Тогда дача здесь стоила 30 тысяч рублей. Мы каждый вечер садились и начинали считать: я продам норковую шубу, жакет, две пары новых сапог, браслет, серьги… От прошлой жизни у меня остались хорошие вещи. Все колесили вокруг Москвы в разных направлениях. Там, где можно было бы участок купить, Юре не нравилось. И мы постоянно возвращались сюда, в Ватутинки. Здесь он дописал “Письмо Володе Высоцкому”, “Завтрак с видом на Эльбрус”, много чего. К этому месту он очень прикипел.

“Ходило множество “скотин” вокруг чудеснейшей из Нин…”


— С дачи на лето он уезжал легко, потому что летом всегда был в горах. То на Памире, то на Алтае, то в Тянь-Шане.
— Вы не ревновали его, когда он уходил в походы? Тем более вам его отрекомендовали бабником.
— Я понимала, какие женщины по жизни у него были. Ада Якушева — пишет потрясающие песни. Женя Уралова — актриса. А кто такая Нина Тихонова? Песен не пишет, на сцене не играет, творчеством не занимается. Я вот к этому ревновала. Его интерес к женщинам лежит в определенном русле.
— Среди альпинисток бывают барды…
— Барды бывают, но я понимала, что Юре нравятся женственные барышни. К женщинам с рюкзаками я не ревновала. Что меня в нем сразу поразило — это мужская преданность друзьям. Сколько раз было: если кому-то требовалась помощь, Юра бросал все и летел туда. Или, например, их компания на майские праздники всегда ходила в байдарочный поход. Первый раз я ему говорю: ну как же ты можешь, наш роман только начался, такой красивый, и все такое. Он ответил: “Нина, это святое”. К этому я привыкла не сразу, сначала жутко обижалась. Кстати, до сих пор этот майский поход существует, и до сих пор у них нет командора. Командором был Визбор, и это место за ним осталось.
— А он не ревновал? Ведь вы, судя по всему, были этакой светской львицей…
— Я думала, что за ним нужен будет глаз да глаз. А получилось все наоборот. Он дико ревновал! Я должна была отчитываться. Мы снимали дачу во Внукове, а работала я аж на ВДНХ. У нас у каждого была машина, но он не позволял мне ездить самой: вставал вместе со мной в 6 утра, отвозил через всю Москву, возвращался обратно, а вечером снова ехал забирать. Так продолжалось год. Потом он сказал “баста”, и я ушла в журнал, поближе. Окна редакции выходили на стоянку, и там вся редакция тоже смеялась: ровно без четверти шесть вечера Визбор тут как тут. Он считал, что я такая неотразимая и вокруг меня вьются поклонники, даже песню написал. Но никто не вился.

“Пройдет сентябрь по цинковой воде…”


— Для нас сентябрь был каким-то особенным месяцем. Я родилась в сентябре, встретились мы в сентябре, Юра ушел из жизни в сентябре. 17 сентября родилась мама — 17 сентября умер Юра. 16 сентября умирает моя мама — 22 сентября умирает Юрина. Это вообще мистическая история.
После смерти Юры мы стали очень близки с его мамой. В молодости это была статная, красивая женщина, с массой поклонников, украинка по фамилии Шевченко. За ней ухаживал Косыгин, даже делал ей предложение. Когда Юра ушел, Мария Григорьевна сильно растерялась: от нее скрывали болезнь. Каждые выходные я забирала ее к себе, и у нас происходили семейные обеды на троих — была еще и моя мама. И всякий раз Мария Григорьевна говорила одну и ту же фразу: “Господи, Надежда Степановна, мы с вами в таком возрасте (они обе были 1912 года)… У меня одна мечта — чтоб нам с вами вместе умереть”. Она была здоровая, никогда ничем не болела, а моя мама перенесла 5 инсультов. И вот: моя мама умерла 16 сентября, а ровно через неделю ушла из жизни Мария Григорьевна. Что-то такое в этом есть, я даже не могу пока разобраться.
А еще в 1981 году Юра написал песню “Пройдет сентябрь по цинковой воде”. В ней он предсказал не только месяц своей смерти, своего “прикосновения к земле”, но и погоду: в день его смерти стеной лил “цинковый” дождь.
— Нина Филимоновна, насколько вообще автобиографичны его песни?
— Практически все автобиографичны. Он сам говорил: “У меня нет абстрактного творчества”. Если он написал повесть — то о конкретных людях. Если стихи — то по конкретному событию.
Он был незлопамятный. Я не знаю, что надо было сделать, чтобы он в ответ написал злое стихотворение. Таких он написал два. О людях, которые были ему близки и которые очень известны. Одно — “Укушенный” — посвящено жене. Первую строчку он продиктовал мне в реанимации: “Ах, жертва я доверия, беды своей родитель”. Другое: “Блажен, кто поражен летящей пулей, которую враги в него пульнули”. Тоже конкретному человеку посвящено, другу, барду... Осталось только имя произнести, но не произнесу. Ничего общего у меня с этими людьми сейчас нет. Потому что самые последние слова Юры были: “Этих людей я не прощаю”. Меня это поразило ужасно, потому что было не свойственно ему совсем. Какая же обида сидела у него в глубине! Он не вспомнил о маме, детях, жене, а сказал эти слова. Я, как верующий человек, должна уметь прощать, но так и не научилась этому за всю свою жизнь...
— А он верующий был?
— Он не читал молитв, не ходил в храм. Но когда за ним приехала реанимация и ребята подняли его на стуле и стали выносить, он на пороге попросил развернуть его к окну и вдруг положил та-а-акой широкий крест. Никогда раньше этого не видела. У каждого ведь приходит свой час, когда он обращается к Богу. Я поняла, что в ту секунду он попросил Бога о спасении.

“Может, снег на наши лица вдруг падет да не растает…”


— В апреле 84-го он уехал с Рюминым и другими космонавтами кататься в горы. И вернулся оттуда с каким-то желтым загаром. И все время говорил, что плохо себя чувствует. Он не привык ходить к врачам. Максимум мог позвонить другу, врачу-травматологу, и рассказать, что у него болит. Так мы дотянули примерно до 15 июня. А 20-го ему исполнялось 50, и все готовились к юбилею. Шли обсуждения, где и как отмечать. И тут наш приятель Арманд Хаммер, сын того американского миллиардера, приехал как-то к нам и говорит: “Вы делаете что-то не то, надо его везти на компьютер”. Повезли Юру на Пироговку 17 или 18 июня. Нам там ничего не сказали, поэтому мы уехали в радостном настроении: раз молчат, значит, все нормально.
20 июня в 10 утра за мной заехал Хаммер: надо было забрать из больницы заключение врачей. И вдруг завотделом томографии говорит: “Вашему мужу жить три месяца. И не мучайте его. Рак 4-й степени”. А это же день рождения. У меня истерика — сопли, слезы. Как войти в дом? Решили сказать, что у меня аллергия. Арманд зашел первый: “Какая у Нины сильная аллергия!”. Юра: “О, это я знаю, сейчас войдет — глаз нет, лица нет, все течет”. Такая я и вхожу. Юра: “Ну ты не могла обойтись без этого даже в день рождения!”
В доме — куча народу. Везде — цветы, цветы, цветы. А Юра лежит на диване. Как в гробу. На меня это все произвело ужасное впечатление.
— Он не вставал? Что болело?
— Печень. Все нутро болело.
Вот уже 20 лет отмечаем Юрин день рождения и вспоминаем тот юбилей. Человек сгорел за три месяца, полный планов и задумок…
— А он не догадывался?
— В конце, конечно, догадывался. Тогда считалось, что больным нужно говорить всю правду, чтобы могли мобилизоваться все силы организма. Но профессор мне сказал: “Юра — очень светлый человек. Не надо, чтобы он знал. Какие бы он силы ни включил, это ему не поможет”. И мы придумали историю, что у него гепатит и что он вот-вот поправится. Он вроде повеселел. А однажды, когда у него был Юлик Ким, Юра ему сказал, что вынужден играть перед Нинон весельчака, хотя испытывает невыносимые муки и готов застрелиться, если Юлий принесет ему пистолет…

“Тот век рассыпался, как мел…”


— Тогда считалось: как можно петь о любви, о горах-ручейках, когда тут страсти кипят: идет охота на волков и т.д. На этом фоне Визбор казался приглаженным. А когда прошло время… Это как Есенин. Какое бы время ни было, а про клен опавший ты всегда будешь петь.
— А вообще он политикой интересовался?
— Болел, переживал. Когда пришел Черненко, чуть не умер от огорчения. А когда Горбачев только переехал в Москву, Юра сказал: это наша надежда. Он с ним общался еще в Ставрополе.
— Визбор перестройку не застал, а ваши ожидания новые времена оправдали?
— Я сама стояла под Белым домом в 91-м, рыдала-плакала, все бинты вынесла из дома, пирожки принесла. Но когда потом увидела, что происходит… Мне такая демократия, извините, на фиг не нужна. Меня спрашивают: “Как бы к этому отнесся Визбор?” Плохо бы отнесся, очень плохо. Думаю, он умер бы. Потому что он человек был очень ранимый и сострадательный. А наши нынешние старики — это же люди, брошенные под откос с поезда, целое поколение. Я понимаю, всем поровну раздать невозможно. Но когда тебе эти старики подарили будущее, а ты прожираешь в Швейцарских Альпах по 20 тысяч долларов в сутки... Это как минимум аморально.
— Вы обронили, что занимаетесь бизнесом под названием “Юрий Визбор”…
— Это у нас с друзьями такой юмор. Существует Фонд Визбора. На его счету в данный момент 4000 рублей. Было время, когда после своих концертов мы целый год отдавали долги.
— Эту свою деятельность вы воспринимаете как миссию?
— Остаться вдовой в 45 лет — трагедия для женщины. Были, конечно, люди, предлагавшие разделить с ними остаток жизни. Но я поняла вдруг, что вся оставшаяся жизнь пойдет у меня в сравнении. А человек, который будет рядом со мной, не заслуживает такого отношения с моей стороны. Поэтому я однажды четко решила: эту жизнь я посвящаю только одному — тому, что при жизни Визбор недоделал, недополучил, недо... недо... Поэтому я должна издать все его книги, все его диски. Как бы отдать его творчество в новое поколение. Я это делаю.

Московский Комсомолец от 09.06.2004

 
Повествующие Линки
· Больше про Arts & artists
· Новость от Irena


Самая читаемая статья: Arts & artists:
Майя Волчкевич. ИОСИФ БРОДСКИЙ: ЖИЗНЬ ВО ВРЕМЕНИ.


Article Rating
Average Score: 0
Голосов: 0

Please take a second and vote for this article:

Excellent
Very Good
Good
Regular
Bad



опции

 Напечатать текущую страницу  Напечатать текущую страницу

 Отправить статью другу  Отправить статью другу




jewniverse © 2001 by jewniverse team.


Web site engine code is Copyright © 2003 by PHP-Nuke. All Rights Reserved. PHP-Nuke is Free Software released under the GNU/GPL license.
Время генерации страницы: 0.061 секунд